Пока на станции разворачивалась катастрофа и люди подвергались смертельной опасности, а ветер разносил радиацию на сотни километров, в официальной советской реальности все было хорошо и шла подготовка к майским праздникам.
Прошло 40 лет с момента аварии на Чернобыльской атомной электростанции. Она случилась 26 апреля 1986 года и стала крупнейшей техногенной катастрофой в истории человечества. Вспоминаем, как тогда разворачивались события в «фасадной» версии советской реальности и на самом деле — и наглядно показываем это.
Четвёртый энергоблок Чернобыльской АЭС готовят к отключению от сети для планового ремонта и проведения испытаний. Нужно проверить: если вдруг на станции пропадёт электричество, сколько времени турбогенератор, вращаясь по инерции (на «выбеге»), сможет давать достаточно тока для работы насосов, которые качают в реактор воду (она охлаждает его и поглощает нейтроны, замедляя реакцию), и хватит ли этого времени, чтобы дотянуть до запуска аварийных дизель-генераторов. Такие испытания уже проводились раньше, но без успешного результата: энергия «выбега» заканчивалась слишком быстро.
Мощность реактора постепенно снижали для начала испытаний. Но днём процесс ставят на паузу по звонку из Киева: на одной из украинских станций проблемы, и ЧАЭС должна поднапрячься, чтобы не дестабилизировать энергосистему. Вечером снижение мощности возобновляют.
Но за это время в реакторе из-за продолжительной работы на половинной мощности накапливается продукт распада йода — ксенон, который мешает реакции. Это называется отравление ксеноном. Выбраться из «ксеноновой ямы» быстро невозможно, и мощность падает почти до нуля. Чтобы реактор совсем не заглох, операторы достают почти все тормозные стержни из графита, которые сдерживают деление атомов. Для проведения испытания нужна была мощность минимум 700 МВт, но на её достижение ушло бы много времени. Начальник испытаний, заместитель главного инженера ЧАЭС Анатолий Дятлов и не слишком опытный начальник смены Александр Акимов решают проводить тест уже при 200 МВт.
Весенняя пятница. Припять — новенький советский атомград, перспективный цветущий город с населением почти 50 000 человек, полный молодёжи и детей — отдыхает после рабочей недели и предвкушает скорые майские праздники. 1 мая горожане получат подарок — для них должны открыть парк аттракционов с колесом обозрения.
Разработчики чернобыльского реактора считали, что он настолько безопасен, что его можно поставить на Красной площади.
Испытание начинается. Операторы отключают автоматические защиты и частично перекрывают пар. Насосы замедляются, воды в реактор поступает всё меньше, она быстрее греется и закипает. Паровые пузыри поглощают нейтроны намного хуже воды, цепная реакция ускоряется, мощность начинает неуправляемо расти.
Оператор, видя резкий рост мощности, бьёт по кнопке аварийной защиты АЗ-5. В активную зону начинают опускаться тормозные стержни из карбида бора, которые должны вытолкнуть из каналов воду, поглотить излишек нейтронов и замедлить реактор. Но в конструкцию РБМК-1000 заложена фатальная ошибка: наконечники стержней сделаны из графита, который поглощает нейтроны ещё хуже воды. Когда стержни начинают опускаться в реактор, место воды в первые мгновения занимает именно графит. Вместо торможения реакция разгоняется и мощность растёт несколько секунд, пока не входит бор. Это называется «концевой эффект», его обнаружили ещё в 1983 году при пуске Игналинской АЭС с таким же реактором. Но информацию скрыли, устранять дефект не стали.
Персонал ЧАЭС не знает о концевом эффекте и жмёт кнопку АЗ-5, думая, что опускание стержней всё заглушит. Вместо этого за мгновение происходит критический скачок мощности — и дестабилизированный реактор входит в саморазгон. Мощность превышает все расчётные пределы. Давление пара разрывает часть конструкций — первый взрыв. Вода вступает в реакцию с обнажившимся ядерным топливом, графитом, цирконием. Образуются водород и угарный газ, их давление приподнимает крышку реактора. Попавший внутрь кислород создаёт гремучую смесь.
Второй взрыв. 1000-тонная крышка реактора взлетает и падает. Разрушены стены и перекрытие реакторного зала. Вылетевший из реактора раскалённый графит и обломки топливных стержней начинают пожар на крыше здания. Остатки активной зоны расплавились, смесь металла, бетона и фрагментов ядерного топлива растекается по подреакторным помещениям.
При взрывах гибнет старший оператор реакторного цеха Валерий Ходемчук (его тело так никогда и не нашли). Рабочий Владимир Шашенок, находившийся возле реактора, получает перелом позвоночника и ожоги — он умрёт в больнице к утру.
На территорию станции въезжают два первых пожарных расчёта под командованием 23-летних лейтенантов Владимира Правика и Виктора Кибенка. Пожарным сказали: горит крыша. Стоя сверху, они тушат горящий битум, в котором вязнут сапоги, и сбрасывают ногами в темноту куски графита. Из защиты у них лишь брезентовые костюмы, рукавицы и каска. Те, кто работал в противогазах, сняли их в первые минуты — слишком жарко. Парни не знают, что под ними открытый реактор.
Да и работники станции ещё не понимают, что он разрушен, и полночи будут пытаться подать туда воду для охлаждения. Восемь работников попадут в больницу с ожогами. То, что радиация зашкаливает, станет ясно только к 3:30. Единственный найденный дозиметр с большой шкалой до 1000 рентген/час зашкалил на максимуме и вышел из строя.
Припять продолжает спать, пока радиоактивный дым из реактора поднимается в воздух и уносится ветром на северо-северо-запад — на территорию Беларуси. Сообщений об аварии нет.
В пять утра звонок об аварии получил генсек Михаил Горбачёв — ему, по его словам, сказали, что реактор цел. К шести утра возгорание на крыше потушили. Пожарные не дали ему перекинуться на третий энергоблок и предотвратили ещё большую катастрофу ценой своих жизней. Ещё с двух ночи у них начались симптомы: рвота, слабость, под рукавицами темнела кожа — «ядерный загар». 25-летний белорус из Брагинского района Василий Игнатенко вынес на себе с крыши товарища, потерявшего сознание. Сам он получил дозу в 1600 рентген — при смертельной в 400.
43 пострадавших утром направили в местную больницу. Их одежда запредельно «фонила», и её сбрасывали в подвал. Медики не имели опыта работы с лучевой болезнью. Правика, Кибенка, Игнатенко и их товарищей, а также пострадавших работников станции вечером самолётом отправляют в Москву, в больницу №6, где занимаются радиологическими инцидентами.
Утром директор АЭС Виктор Брюханов направляет в Москву краткий доклад: написал, что авария произошла, но существенно занизил масштаб и не сообщил о разрушении реактора: «Пожар ликвидирован, обстановка в городе нормальная, уровень радиации контролируется».
Днём в Припять начинают слетаться чиновники из Киева и Москвы. К вечеру реактор облетели на вертолёте и стало ясно, что он разрушен. В нём горело ядерное топливо и был большой риск, что скоро сама по себе возобновится цепная реакция, которую будет не остановить. Уровень радиации в городе днём был примерно в десять раз выше естественного фона — ещё в терпимых пределах. Но стремительно рос.
Часть специалистов настаивала на эвакуации Припяти, но глава комиссии Борис Щербина (зампред правительства СССР) и другие не хотели «наводить панику». Академик Валерий Легасов пытался придумать, как потушить реактор, к которому даже приближаться было опасно. Никто не понимал, что делать, а многие не верили, насколько на самом деле всё плохо. Вечером в глубине реактора происходят вспышки и грохот, случился новый выброс радиации. После этого власти наконец решают начать подготовку к эвакуации города.
В Припяти обычный выходной день, отличная тёплая погода. Люди гуляют по городу, дети играют в футбол, на балконах сушится бельё. Жители отпраздновали 16 свадеб. Об аварии не объявляли, рекомендаций оставаться дома не было.
Утром вблизи Киева остановили автомобиль жителя Припяти с пассажирами. По словам водителя, они выехали из города в шесть утра, чтобы отдохнуть в лесу. Уровень радиации поверхности автомобиля превышал фоновый в 5000 раз. Людей и машину направили на дезактивацию.
Спустя 36 часов после катастрофы, в 13:10 воскресенья, по городскому радио Припяти наконец звучит первое официальное сообщение об аварии на АЭС. Диктор объявляет сбор и «временную эвакуацию» населения. Чтобы не пугать, людям говорят, что это лишь на три дня. Брать вещи и домашних животных запрещается. Степень опасности и уровень радиации им не объясняют.
С 14 до 18 часов вывезены 44 460 человек. Остаётся около 5000 рабочих для ликвидации последствий аварии, милиционеры и военные.
«Уже после эвакуации правительственная комиссия в полном составе осталась ночевать и ужинать в припятской гостинице "Полесье" — в обычной одежде и без респираторов. А ведь и вода, и воздух, и вся пища уже были заражены. Также в обычной одежде и без респираторов облетали территорию на вертолётах в первые дни после катастрофы наши академики. Так что те, кто меня информировал, сами не до конца понимали, что же всё-таки стряслось», — расскажет потом Михаил Горбачёв.
В десять вечера на одной из атомных станций в Швеции (более чем в тысяче километров от Припяти) фиксируют резкий рост уровня радиации и начинают искать причину. Сперва подозрения специалистов падают на один из своих заводов, но вскоре они убеждаются, что дело не в нём.
Центральные СМИ СССР молчат об аварии. Ещё с утра воскресенья милиция отрезает весь район станции блокпостами, КГБ отключает в Припяти междугороднюю телефонную связь, чтобы не допустить распространения слухов.
Жители Беларуси, которую уже накрыло радиацией, не подозревают об этом и радуются солнечному воскресенью.
Днем в понедельник власти Швеции определяют, что радиацию к ним принесло откуда-то восточнее Финляндии. Сообщение об этом публикует агентство Associated Press, источник в шведском правительстве намекает, что дело в СССР. Вечером министр энергетики Швеции на экстренной пресс-конференции подтверждает, что государство-нарушитель находится восточнее.
В 21.00 по московскому времени диктор программы «Время» зачитывает короткое сообщение правительства:
«На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь. Создана правительственная комиссия».
Это первая официальная информация о катастрофе. С момента аварии прошло почти 80 часов.
Над разрушенным реактором не прекращаются вертолетные рейсы. Пилоты зависают над реактором буквально на секунды и сбрасывают в дымящийся провал смесь песка, свинца и бора — свинец поглощает гамма-излучение, бор останавливает цепную реакцию. Это было идеей академика Легасова. С 27 апреля по 1 мая в реактор было сброшено 5 тысяч тонн смеси.
Приборы для замера полученного уровня радиации зашкаливают на максимуме — 500 рентген в час — и выходят из строя. У летчиков первые дни нет личных датчиков облучения, да и потом полученную дозу записывали, занижая в разы, — иначе каждый день нужны бы были новые пилоты.
Ветер разворачивается на юг и теперь несет радиоактивные облака к столице Украины. В Киеве нарастает тревога. Слухи про взрыв расползлись по городу вместе с приездом эвакуированных из Припяти. Люди скупают йод в аптеках. Никаких официальных рекомендаций нет.
В Беларуси Гомельский областной совет депутатов 30 апреля издает решение для Брагинского, Хойникского и Наровлянского районов, которые ближе всего к АЭС и получили наибольшее загрязнение. Их властям предписывают постоянно контролировать радиационную обстановку, выдать населению раствор йодистого калия, прекратить полевые работы в колхозах, запретить выпечку хлеба. Люди должны не выпускать детей на улицу, не пить воду из колодцев, загнать скот в сараи и отдать молоко на переработку. Но что происходит, людям не говорят.
В городах Украины и Беларуси идут репетиции первомайской демонстрации. В Киеве школьников в тренировочных костюмах каждый день гоняют по маршруту парада. Когда эти костюмы сдадут, КГБ зафиксирует: «Одежда имеет довольно высокий уровень [радиационного] фона».
СМИ снова молчат. КГБ берется за информационное прикрытие. Иностранных корреспондентов в Киеве (их в городе находилось 16 человек) не подпускают к вокзалам, не дают им говорить с людьми и собирать «тенденциозную» информацию, окружают агентурой под видом обычных граждан и скармливают «правильные» сведения.
Также агенты убеждают иностранных студентов и туристов не паниковать и не покидать Киев — чтобы не вывезли информацию и не стали живым доказательством радиационного загрязнения.
Реактор продолжает гореть. Радиационный фон в Киеве повышен в сотни раз, по данным метеорологов на 7 утра 1 мая, он составляет 550–1200 микрорентген в час. Концентрация радиоактивных частиц особенно высока в низинах — именно там, где пройдет праздничная колонна. Улицы там активно моют.
Перед самым началом демонстрации в Киеве машина первого секретаря Компартии Украины Владимира Щербицкого резко тормозит у трибуны на Крещатике. Тот, по свидетельствам очевидцев, в ярости рассказывает чиновникам о разговоре с Горбачевым: «Я ему сказал — нельзя проводить демонстрацию на Крещатике, это овраг, здесь накапливается радиация. А он мне: партбилет на стол положишь, если напортачишь».
Журналисты вечером выезжают к Чернобыльской АЭС, но практически никакой новой информации в СМИ не появляется.
А вот New York Times выпускает осуждающую колонку о том, как советские власти скрывают от граждан правду и выгоняют их на парады под радиацией.
Щербицкий все же выходит на парад всей семьей, с внуками — так положено. И требует от других чиновников того же: надо на своем примере показать людям, что причин волноваться нет. В параде участвуют около 120 000 киевлян. Вместо обычных пяти часов мероприятие длится лишь час двадцать.
«Манифестации не были отменены, так как к 1 мая еще не было полной картины случившегося, — уверял Горбачев позже. — Действительно, мы боялись паники — вы сами можете представить себе возможные последствия массовой паники в многомиллионном городе! Теперь ясно, что это было ошибкой».
Первомайские демонстрации проходят и в Минске, и по всей Беларуси, в том числе в Гомеле, Брагине, Хойниках, Наровле.
«В праздничной колонне 600 студентов механико-технологического факультета. Право принять участие в первомайской демонстрации они получили после побед в соревнованиях», — рапортуют газеты. О радиации почти никто не подозревает.
Глава Гомельской области Алексей Камай позже, поднявшись над Брагином на вертолете и увидев клубы дыма над АЭС (от города до станции около 40 км), вспомнит, как 1 мая в Гомеле в парадной колонне шли его жена и дочь.
В газете «Звязда» впервые в беларусских СМИ появляется маленькое сообщение о ЧАЭС: «Аварыя прывяла да разбурэння часткі канструкцый рэактара, яго пашкоджання і некаторай уцечкі радыеактыўных рэчываў. Загінулі два чалавекі. <…> Цяпер радыяцыйная абстаноўка на станцыі і прылеглай мясцовасці стабілізаваная. Жыхары пасёлка АЭС і трох бліжэйшых населеных пунктаў эвакуяваныя».
В брагинской газете «Маяк Палесся» пишут, как в совхозе деревни Савичи садят картофель и кукурузу: «Будущий урожай добывается сегодня». Вскоре деревня попадет в зону отселения.
В этот же день областной совет депутатов постановляет, что иностранцы могут покидать Гомельскую область только после медосмотра или под расписку, что не имеют претензий к советским властям.
На ЧАЭС продолжается борьба с реактором, который никак не могут потушить. Засыпка смесью бора, свинца и песка сначала снизила выброс радиации, но затем температура в «жерле» под этой подушкой начала расти, и выброс радиоактивных веществ усилился снова.
На работы по уборке от радиоактивного мусора перекрытий над реактором направляют роботов, но их электроника выходит из строя от радиации. Тогда на крыши реакторного здания выходят солдаты с лопатами — «биороботы»: каждый может провести там лишь несколько десятков секунд.
Параллельно под реактор удалось залить бетонную плиту, чтобы не рухнул его нижний ярус. Шахтеры копают туннель на 136 метров, чтобы предотвратить проникновение ядерного расплава в грунт под станцией.
Из затопленных помещений 4-го энергоблока откачивают радиоактивную воду, которую туда заливали в первые часы после аварии. Чтобы заражение не проникло в грунтовые воды и бассейн Днепра, вокруг ЧАЭС за десять дней соорудили защитную дамбу. А вдоль реки Припять инженерные войска отсыпали километры земляных валов.
Существенно снизить выход радионуклидов из реактора удается только к 10 мая.
В первые дни мая было эвакуировано все население из зоны радиусом 30 км вокруг станции — 116 тысяч человек.
Люди узнают о Чернобыле все больше — из слухов и сообщений западных радиостанций. 5 мая газета International Herald Tribune публикует подробную карту распространения радиоактивных веществ.
В Киеве нарастает паника. Все стараются вывезти из города подальше хотя бы детей, билеты на поезда сметают подчистую. Выезды по автодорогам контролируются ГАИ.
Люди бегут не зря. В секретном отчете КГБ за 10 мая указан реальный уровень загрязнения в украинской столице: «Радиоактивность в воздухе по различным точкам от 500 до 1050 микрорентген в час, в помещении до 100 микрорентген в час» (безопасным считается фон до 20 микрорентген в час).
В больнице №6 в Москве пострадавшим с ЧАЭС становится хуже. Сначала у них был скрытый период без особых симптомов, но теперь лучевая болезнь вступила в острую фазу. В этот момент все системы организма сдаются, так как он больше не может производить новые клетки. Отказывает кроветворение, на коже появляются язвы, слизистые распадаются. Пациентам делают пересадку костного мозга, но она почти никому не помогает: поражения слишком тяжелые.
Родных в больницу почти не пускали, но жена пожарного Василия Игнатенко — Людмила — добилась разрешения врачей присутствовать. Для этого пришлось скрыть, что она на шестом месяце беременности. Медики говорили ей: «Ты сидишь рядом с реактором». Но она провела у койки мужа 17 дней и даже ночевала с ним.
10 мая умирает первый пожарный — Владимир Тишура.
Советские СМИ сообщают лишь о гибели двух работников в Чернобыле и ничего не говорят о реальных масштабах аварии и загрязнения среды. Только 6 мая киевлянам впервые говорят о том, что есть опасность радиации. Глава Минздрава УССР Анатолий Романенко выступает на местном телевидении и советует пореже выходить на улицу, не открывать форточки.
В эту же дату — через десять дней после взрыва — первый репортаж из зоны выходит в «Правде» на последней полосе.
6–9 мая на Крещатике проходит «Велогонка Мира» — впервые эти международные соревнования начинаются в СССР. Тысячи киевлян выходят приветствовать спортсменов. Радиационный фон в городе в это время превышает норму в 500 раз.
9 мая беларусские и украинские города отмечают День Победы.
В тот же день на пресс-конференции в Москве советские чиновники сообщают, что уровень радиации на границе 30-километровой зоны вокруг ЧАЭС составляет 0,15 миллирентгена в час. Внутренний секретный документ КГБ от 10 мая фиксирует реальные цифры по Киеву: 500–1050 микрорентген в час — то есть в 3–6 раз выше официальных данных.
11 мая умирают Владимир Правик и Виктор Кибенок — командиры пожарных расчетов, первыми поднявшихся на крышу реактора. У Правика осталась месячная дочь.
Из заключения о смерти: «Правик Владимир Павлович, 23 года. Начальник караула ВПЧ-42, проходил лечение в клинике Института биофизики (Москва) с 27 апреля по 11 мая 1986 года. Пациент страдал острой лучевой болезнью крайне тяжелой степени: орофарингеальный синдром, глубокая депрессия кроветворения. Пневмонит, радиационный ожог всей кожи 1-й степени и 3-4-й степени кожи лица, глаз и рук. Токсемия. Токсико-септическое поражение паренхиматозных органов, отек легких, отек головного мозга. Заболевание возникло и смерть наступила в результате непосредственного участия больного в аварии на ЧАЭС. Заключение выдано жене больного для предъявления по месту жительства».
13 мая умирает Василий Игнатенко. Через два месяца Людмила рожает в той же московской больнице. Как хотел отец, девочку она называет Наташей. На вид малышка здорова, но у нее цирроз печени и порок сердца. Девочка прожила несколько часов и была похоронена рядом с отцом. Людмиле тогда врачи сказали, что младенец в утробе принял удар радиации на себя и спас ей жизнь.
Советские СМИ о смертях пожарных не сообщают ничего и продолжают молчать об аварии.
В московской больнице умирает пятый чернобыльский пожарный Николай Ващук. Шестой и последний, Николай Тытенок, умрет через два дня.
Родным запрещают забирать тела пожарных. Их хоронят в Москве на Митинском кладбище в цинковых гробах под бетонными плитами — настолько они радиоактивны.
Из 30-километровой зоны вокруг ЧАЭС эвакуированы 116 000 человек.
Через 18 дней после взрыва генсек Горбачев впервые обращается к стране по телевидению и в прессе и более-менее правдиво (но сильно смягчая факты) рассказывает о том, что случилось в Чернобыле. Ведется ликвидация последствий, жители эвакуированы, 299 человек были госпитализированы с острой лучевой болезнью, семеро из них скончались, говорит генсек и выражает соболезнования.
А дальше превращает речь в прославление подвига советских людей, самоотверженно борющихся с атомной аварией, и осуждение «антисоветской кампании» в западных СМИ.
«Благодаря принятым эффективным мерам сегодня можно сказать — худшее позади. Наиболее серьезные последствия удалось предотвратить. Конечно, под случившимся рано подводить черту. Нельзя успокаиваться. Впереди еще большая, продолжительная работа. Уровень радиации в зоне станции и на непосредственно прилегающей к ней территории сейчас еще остается опасным для здоровья людей», — заявляет Горбачев так, как будто эта опасность не разлетелась на сотни километров по нескольким странам.
Репортажи западной прессы о масштабах катастрофы он называет «аморальной кампанией» и «злобной ложью» — этому посвящена чуть ли не половина речи.
Беларусь оказалась наиболее пострадавшей страной. После аварии 66% её территории имели загрязнение цезием-137 плотностью выше 10 килобеккерелей на м², а 23% — выше 37 кБк/м² (для Украины — 5%, России — 0,6%). Загрязнено радиацией около четверти лесного фонда страны — в Гомельской области половина, в Могилёвской — больше трети.
В зоне загрязнения оказалось 3678 населённых пунктов, где проживали 2,2 млн человек. 479 населённых пунктов из зоны отчуждения прекратили существование.
Самыми облучёнными жителями Беларуси оказались дети. По измерениям 1986 года, около 30% малышей в возрасте до двух лет получили дозы выше 1 Грей. Заболеваемость раком щитовидной железы в Беларуси после аварии у детей выросла в 33,6 раза, у взрослых — в 2,5–7 раз.
Суммарный ущерб Беларуси за 30 лет после аварии оценён в 235 млрд долларов — 32 бюджета страны уровня 1985 года.
Сейчас в зонах радиоактивного загрязнения на территории Беларуси остаются жить около 930 тысяч человек.
Из них 180 тысяч — дети.
